Ольга Брюс

хозяйстве. О том, что соседский помещик, князь Мышанский, завёл у себя овец тонкорунных и теперь хвастается перед всеми. О том, что у Шуваловых недавно случился пожар. О погоде, о видах на урожай, о ценах на ярмарке. Никита слушал её и отвечал, но мысли его были далеко. Он не забыл, зачем приехал. И когда обед был окончен, он решил, что пора перейти к делу. – Дарья Николаевна, – начал он, ставя бокал на стол, – я, собственно, приехал к вам по делу. Салтыкова подняла бровь. – Вот как? И что же привело вас ко мне, Никита Алексеевич? Никита полез во внутренний карман сюртука и достал тяжёлый кошелёк. Он положил его на стол перед Салтыковой. Кошелёк звякнул, и Салтыкова, взглянув на него, снова подняла бровь. – Здесь серебро, – сказал Никита. – Та самая сумма, которую мой дядя получил от вас за моих людей. Салтыкова медленно приподняла голову. Её лицо осталось спокойным, но в глубине чёрных глаз мелькнула опасная искра. – И что это значит? – спросила она. – Это значит, – ответил Никита, глядя ей прямо в глаза, – что мой дядя погорячился. Он продал вам не своих людей, все они принадлежат мне, и без моего согласия никто не имеет права распоряжаться ими. Стало быть, я возвращаю вам ваши деньги, и мои крепостные остаются при мне. Салтыкова откинулась на спинку кресла. Она смотрела на молодого графа, и в её взгляде было что-то похожее на восхищение. Он был хорош собой. Высок, строен, с ясными глазами и твёрдым подбородком. В нём чувствовалась порода и сила. И он говорил с ней как равный, не боясь, не заискивая. Это нравилось Салтыковой даже больше, чем следовало бы. – Значит, вы хотите разорвать сделку? – спросила она, и в её голосе не было ни злости, ни обиды. Только холодное любопытство. – Да, – кивнул Никита. – И я надеюсь, что вы не станете препятствовать. Деньги возвращены, сделка расторгнута. Я не хочу с вами ссориться, Дарья Николаевна, вы моя соседка, и я уважаю вас. Но эти люди – мои, только я имею право распоряжаться ими. Салтыкова молчала. Старый граф обманул её и не выполнил условия. А теперь какой-то мальчишка смеет указывать ей, что делать! Но она не подала виду, что разгневана: времена неспокойные, и заручиться поддержкой молодого графа было бы неплохо. Да и молодой граф хорош собой. Очень хорош. Он не должен видеть её гнев. – Что ж, – сказала она наконец. – В самом деле, не ссориться же нам из-за таких пустяков. Но Петру Григорьевичу я при случае попеняю за то, что он поставил нас с вами в неловкое положение. Никита вежливо поклонился. – Давайте же поговорим о чём-нибудь более приятном, – улыбнулась ему Салтыкова. – Вы ведь помолвлены с внучкой Шувалова. Девушка хорошая, тихая, скромная. Когда же ждать вашу свадьбу? Никита на мгновение замер, но тут же взял себя в руки. – Свадьба будет осенью, – ответил он. – На Покров. – М-да, Покров завсегда девке голову кроет, – повторила Салтыкова. – Хорошее время. А вот я наперёд совет вам дам, Никита Алексеевич. Хозяйство – оно ведь не терпит слабости. Особенно в первые годы. Молодая жена, детки пойдут. Нужно, чтобы всё было под присмотром. Сами вникайте, не полагайтесь на приказчиков. Они все воры. – Спасибо за совет, – сказал Никита. – Я учту. – И ещё, – Салтыкова чуть наклонилась вперёд. – Никому не позволяйте вмешиваться в ваши дела. Особенно родне. Дядя ваш, Пётр Григорьевич, человек, бесспорно, достойный, но старый. Он уже не так хорошо разбирается в том, что происходит в имении. Вы молоды, у вас всё впереди, не бойтесь брать ответственность на себя. Советов спрашивайте, но поступайте по-своему. – Дарья Николаевна, – Никита воспользовался удобной минутой. – Слушаю вас, Никита Алексеевич, – Салтыкова посмотрела на него внимательно. – Мой дядя, не продавал ли вам ещё кого-нибудь? Салтыкова замолчала. На мгновение её лицо утратило надменное выражение, и в глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Но она быстро взяла себя в руки и покачала головой. – Нет, – ответила она спокойно. – Больше никого…

ли, опутывая сына и мать, и в этом звоне было столько тоски, столько боли, что даже слуги, столпившиеся поодаль, отвернулись. – Андреюшка, – шептала Голиндуха, гладя сына по спутанным волосам. – Дюша, не плачь. Я живая. Я с тобой. Не плачь, сынок. – Матушка,беда-бедушка, – бормотал Дюша, уткнувшись лицом в её плечо. Слуги смотрели на эту сцену, и на лицах многих было сострадание. Юродивого жалели. Голиндуху боялись, а Данилу ненавидели. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел на них равнодушно, как на пустое место. Слуги доложили о случившемся барыне. Салтыкова вышла на крыльцо, окинула двор холодным взглядом и махнула Даниле. Тот подошёл, низко кланяясь. – Ты кого привёз? – спросила она, и голос её был тихим, но в этом шёпоте было столько яда, что Данила невольно сжался. – Мне девка нужна, а не старуха. – Барыня, – начал Данила, – это она прячет её, я след нашёл. Девка в её землянке была, в яме пряталась. Старуха её укрывала, я знаю. – Ты знаешь, – повторила Салтыкова. – Но привёз мне не девку, а старуху. Зачем мне эта ведьма? Что с неё проку?! – Барыня, – Данила снова поклонился, – дозволь допросить её с пристрастием. Авось развяжет змеиный язык свой… Салтыкова хотела что-то ответить, но в этот момент к ней подбежала сенная девка, запыхавшаяся и бледная. – Барыня! – выпалила она. – Граф Разумовский пожаловал! Салтыкова нахмурилась. – Пётр Григорьевич? Неужто сам? – Нет, барыня. Не Пётр Григорьевич. Молодой. Никита Алексеевич. Салтыкова вздрогнула. Её лицо мгновенно изменилось. Гнев исчез, уступив место холодной, расчётливой любезности. Она обвела двор быстрым взглядом. – Всем молчать! – приказала она. – Старуху в подвал, на цепи. Немедленно! Дюшу увести. Чтобы ни один из них на глаза гостю не попался. Живо! Данила схватил Голиндуху за шиворот и потащил к одному из строений. Дюша бросился за ними, но двое слуг перехватили его и уволокли в сторону конюшни. Юродивый кричал, вырывался, цепи гремели, но его голос потонул в общем шуме. Салтыкова поправила платье, пригладила волосы и направилась в парадную, где её уже дожидался молодой граф. Улыбка, холодная и сдержанная, но всё же улыбка, тронула её губы. Она протянула гостю руку для поцелуя, и Никита, следуя этикету, коснулся её пальцев. – Никита Алексеевич, – промолвила она, оглядывая его с головы до ног. – Какой приятный сюрприз. Я уж не чаяла увидеть вас когда-нибудь в своём доме. А у меня как раз и обед готов. Откушайте со мной, чем Бог послал, не побрезгуйте… – Что вы, Дарья Николаевна, – ответил Никита, выпрямляясь. – Я давно собирался нанести вам визит, да всё случая подходящего не выпадало. Дела-с, сами понимаете… – Дела, – повторила Салтыкова с лёгкой усмешкой. – Всех дел никогда не переделать, особливо в таких обширных имениях, как наши с вами… Она провела его к столу, усадила в кресло, сама села напротив и велела служанкам подавать блюда. Солнечный свет падал на её лицо, и Никита невольно отметил, что она всё ещё хороша собой. Черты лица были резкими, но благородными, а глаза, чёрные и глубокие, смотрели внимательно и строго. – Ну, рассказывайте, – начала она. – Как у вас в имении? Хлеба́ нынче уродились? – Хлеба хороши, – ответил Никита. – Дожди вовремя прошли. Рожь стоит стеной, пшеница тоже радует. Даст бог, к осени с полными амбарами будем. – А у меня, – вздохнула Салтыкова, – с пшеницей беда. У вас-то берег высокий, а у меня низина, вот поле у реки и подтопило, половину всходов смыло. Придётся докупать. А цены нынче кусаются. – Зато ваши заливные луга на зависть всем, – заметил Никита. – Это правда, – кивнула Салтыкова. – Однако в прошлые года река была мельче. А теперь уже вторую весну разливается так, что до самого леса доходит. А приплод скотины у вас как? – Телят много. Коровам корма хватает, сено запасли ещё с прошлого года. Да и пастбища у нас хорошие. Бычки знатные растут, на продажу пойдут. – Это хорошо, – кивнула Салтыкова. – А то у меня падёж был. Две коровы пали, стельные, да один телок. Не знаю, что и думать. Они ещё долго говорили о

Река времени - 29 Дарья Николаевна Салтыкова сидела в кресле у окна, выпрямив спину так, что казалось, будто к её позвоночнику привязали доску. Чётки лежали на коленях, пальцы медленно перебирали бусины, но в этом движении не было ни смирения, ни молитвы, только привычка и видимость. Внутри же всё кипело, как смола в адовом котле. Разумовский заставил её ждать непростительно долгое время. Люди должны были быть уже у неё, но он так и не отправил их к ней. Дарье Николаевне хотелось рвать и метать, но она не смела позволять себе такой слабости. Гнев её был холодным, как лёд, и таким же острым. Но слуги знали: если барыня молчит и смотрит в одну точку, быть беде. И тот, кто попадёт под её руку, почитай, уж не жилец на этом свете. В дверь робко постучали, и в горницу с низким поклоном вошла молоденькая служанка с подносом в руках. Она принесла барыне чайник, чашку, мёд и свежие лепёшки, поставила поднос на столик и уже хотела выскользнуть за дверь, но голос Салтыковой остановил её. – Кто позволил тебе войти? Голос был тихим, ровным, даже ласковым, но горничная замерла, чувствуя, как холодок пробегает по спине. – Я… чай принесла, барыня. Вы с утра не кушали. – Я не спрашивала, зачем ты вошла. Я спросила: «Кто тебе позволил». Девушка опустила голову, руки у неё задрожали. – Простите, барыня… – Простите? – Салтыкова медленно повернулась. Её чёрные глаза смотрели на горничную без всякого выражения, но ноздри раздувались, словно капюшон у кобры. – И всё? – Простите, барыня, – девушка упала на колени. – Виновата, больше не буду – ни впредь ни после. – Не будешь, – согласилась Салтыкова. – Потому что сейчас пойдёшь на конюшню. Скажешь Даниле, чтобы дал тебе десять плетей. За то, что вошла без спроса. Девушка всхлипнула, но не посмела возразить. С поклонами она поднялась и выбежала из комнаты, прижимая руки к груди. Салтыкова снова повернулась к окну. Чётки задвигались быстрее. Она даже не взглянула на чай. Прошло ещё полчаса. В коридоре послышались шаркающие шаги старого лакея её покойного мужа. Пахом принёс начищенный подсвечник. Салтыкова не обернулась на стук и его голос. Но когда он собрался уйти, позвала его: – Пахом… – Что угодно, барыня? – Где Антип? – Поехал к Разумовскому-с, барыня. Как вы и велели-с. Узнать, почему людей не шлют. – Долго едет, – сказала Салтыкова, и в её голосе послышалась угроза. – Слишком долго. Может, он не хочет возвращаться? Может, он решил, что может ослушаться? Пахом молчал. Он знал, что на такие вопросы лучше не отвечать. Салтыкова встала с кресла и подошла к старику. – Так и передай ему, если он вернётся без холопов, – продолжила она, – то я с него три шкуры спущу. Ну?! Что стоишь? Иди. – Понял, барыня, – Пахом поклонился и вышел. Салтыкова снова осталась одна. Она подошла к столу и взяла колокольчик. Позвонила. На звон прибежала горничная, ещё более испуганная, чем первая. – Обед готов? – спросила Салтыкова. – Готов, барыня. – Подавай. *** Не успела барыня приступить к обеду, как Данила, вернувшийся из леса, въехал на задний двор и сбросил с седла старуху. Голиндуха упала на землю, как мешок, и осталась лежать в пыли и сенной трухе, тяжело дыша. Её руки были связаны, рубище перепачкано грязью, седые волосы растрёпаны. Она не издала ни звука. Из-за угла показался Дюша. Юродивый, закованный в вериги, которые волочились за ним по земле, бросился к матери. Он упал на колени рядом с ней, затряс её за плечи, пытаясь поднять. – Ой, беда-бедушка, родная матушка! – зашепелявил он, и в его безумных глазах застыли слёзы. – Ай-ай-ай! Слышишь пёсий лай? У-у-у! Воют в лесу-у-у… Голиндуха открыла глаза. Увидев сына, она слабо улыбнулась, обнажая беззубый рот. – Андреюшка, – прошептала она. – Сынок… Не тронь меня, не трепи... Дай отдышаться. – Бедушка, – Дюша принялся покрывать поцелуями верёвки на её руках. – У-у-у… Он подхватил её и попытался поднять. Голиндуха была лёгкой, как пушинка, но Дюша был слаб. Он не мог её поднять, сел рядом, обнял её за плечи и прижал к себе, как ребёнок прижимает куклу. Цепи звякну